Оперный «Голос» в Уфе: когда хотелось нажать красную кнопку на Гала-концерте

Гала-концертом открылся театральный сезон в Башкирском государственном академическом театре оперы и балета. Вечер, выстроенный режиссёром Ларисой Ахметовой и маэстро Артёмом Макаровым, продемонстрировал крепкую, сбалансированную форму оркестра, способного чутко перестраиваться от Моцарта к Верди и Пуччини.

Из-за специфического ракурса в зале в первом отделении сцена с моего места практически не просматривалась, и первая половина концерта превратилась в чистейший «слепой» аудио-тест. Вся визуальная составляющая оказалась отсечена, а нагрузка по передаче образов легла исключительно на вокальную краску, опору и дикцию. Во втором отделении, благодаря смене места, появилась возможность оценить номера в полноценном союзе звука и пластики. Из итогового разбора сознательно исключены хорошие, но не выделяющиеся номера, а внимание сфокусировано на ключевых впечатлениях вечера.

Не все номера в начале концерта были ровными. В арии Роберта из «Иоланты» Чайковского Салавату Киекбаеву мешало заметное, нездоровое вибрато, что смазывало кантилену.

Ярким контрастом на общем фоне прозвучало исполнение Эльвины Ахметхановой. С её выходом в первом отделении пошёл качественно другой, плотно опёртый звук, увенчавшийся в ариозо Кумы из «Чародейки» Чайковского чистым верхним до третьей октавы. А во втором отделении её кантилена в арии Чио-Чио-сан из «Мадам Баттерфляй» Пуччини лилась настолько красиво, благородно и свободно, что некоторая сдержанность зала в финале вызвала у меня откровенное недоумение.

Абсолютным вокальным чудом вечера стало выступление Полины Хафизовой с арией Магды из «Ласточки» Пуччини. С момента, когда началась протяжная кантилена, её голос буквально заполнил всё пространство зала; если бы автор этих строк был ледяным, он бы растаял от такой гармонии голоса и исполнения.

Трио басов с арией Базилио из «Севильского цирюльника» Россини, вышедшее следом, перебить это возвышенное впечатление не смогло.

Виртуозный класс бельканто подтвердила и Диляра Идрисова в каватине Семирамиды из оперы Россини «Семирамида», восхитив легкостью пассажей и уверенными взлетами к ми и фа третьей октавы.

Запомнился и тенор Ильдар Рахимов в романсе Неморино («Una furtiva lagrima») из «Любовного напитка» Доницетти, продемонстрировавший безупречные переходы от форте к нежному, наполненному пиано на высокой тесситуре в финальной фразе «Si puo morir d'amor».

Настоящим украшением первого отделения стал смелый вызов Рима Рахимова. Исполнить сложнейшее Рондо Фарлафа из «Руслана и Людмилы» Глинки, будучи не басом — риск. Несмотря на мой «слепой аудио-тест», Рим Рахимов сумел транслировать мощнейшее драматургическое напряжение исключительно через вокальную краску и дикцию, ведя за собой оркестр Глинки. В одном из самых стремительных отрезков эта беспощадная скороговорка была буквально на пару слов облегчена артистом, что, впрочем, никак не сказалось на общем восприятии.

Схожий по силе, настоящий оперный драматизм продемонстрировала Резида Аминова в арии Леоноры из «Силы судьбы» Верди. Но если Рахимов побеждал музыку сам, то Аминовой существенно помогала мощнейше заряженная трагизмом партитура Верди.

Запомнились выходы Владимира Копытова в роли Графа ди Луны из «Трубадура» Верди — как сольно, так и в дуэте с Ларисой Ахметовой. Баритон провёл свою линию с благородной академической точностью, а Ахметова увенчала финал сцены роскошной, прорезающей зал нотой до третьей октавы.

Интересным моментом первого отделения, изрядно повеселившим зрителей, оказался забавный эпизод между выступлениями солистов с громким пением из-за кулис.

Абсолютным контрастом во втором отделении стали выходы Яна и Катерины Лейше. Ян Лейше выдал эталонное попадание в образ в монологе Яго из «Отелло» Верди с великолепными вокальными переходами. К сожалению, ария Далилы из «Самсона и Далилы» Сен-Санса в исполнении Катерины Лейше не сложилась. Уже на переходах появлялись странности, а при движении вниз звук начинал некрасиво занижаться и углубляться в горло. Визуально образ тоже потерял опору: туловище кривилось, а рука певицы судорожно искала подпорку у металлической рамки дирижерского подиума. Образ отсутствовал.

Проблема избыточного мышечного тонуса, напряженно-скованная мимика, приподнятые плечи и скованные движения тела зажали красивый тембр Гульнары Валеевой в исполнении каватины Лючии из «Лючии ди Ламмермур» Доницетти, повлияв на полетность, вопреки чистым си второй и ре третьей октавы.

Неоднозначным вышло и выступление Гульназ Сахабутдиновой с арией Царицы ночи из «Волшебной флейты» Моцарта: верхние фа третьей октавы были взяты, но сценически певица дергалась, будто была не в своей тарелке. Ярости в образе было мало, и транслировалось много сомнений: кто из них выживет, Царица ночи или Зарастро.

На их фоне настоящей драматической героиней предстала Олеся Мезенцева в арии Леди Макбет из «Макбета» Верди: гордая осанка, одержимый взгляд и мощный голос создали цельный, неразрушимый образ.

Ильгам Валиев запомнился подвигом в стретте Манрико из «Трубадура» Верди. Было слышно, что верхнее до (второй октавы) было испытанием для голоса солиста, но он взял и удержал эту вершину и вызвал овации «Браво».

Во время выступления Альфии Каримовой, недавно отметившей юбилей, с «Casta Diva» из «Нормы» Беллини не все в зале дождались окончания восьмиминутного исполнения — крики «Браво» прозвучали уже в оркестровой паузе. А в завершении их было еще больше.

В арии Калафа «Nessun dorma» из «Турандот» Пуччини Идель Аралбаев запомнился странной оговоркой в итальянской фонетике (вместо «bocca lo dirò» прозвучало «bo-Ля-lo-dirò»), а на финальном «Vincerò!» — завысил до экстремальной си первой октавы вместо си-бемоль. Забавно, но повыше хотелось как раз в других частях арии.

Зато бас Артур Каипкулов в арии Захарии из «Набукко» Верди выдал подлинный триумф. Своей интонацией артист гениально передал всю вердиевскую палитру: от скорбной тяжести и стойкости в начале, сквозь пророческие видения, к мощному подъему боевого духа и веры в победу. Это было настоящее, наполненное сталью «боевое» пение.

Отдельного упоминания заслуживает Эльвира Фатыхова в арии Линды из «Линды ди Шамуни» Доницетти. Её легкие колоратуры радовали на протяжении всего номера. Это был настоящий праздник виртуозности.

Абсолютной вершиной вечера, затмившей всё, стала каватина Алеко из оперы Рахманинова «Алеко» в исполнении Аскара Абдразакова. Это было эталонное, всестороннее вокально-актерское погружение. Идеальная мимика, жесты, нюансы тела и трепетное интонирование угасающей любви, переходящей в трагический надлом уязвленного сердца, полностью подчинили себе внимание зала чистотой звуковой драмы. После этого грандиозного монолога даже праздничный коллективный финал из «Иоланты» и последовавшая за ним «Застольная» из «Травиаты» воспринимались лишь как красивое, но необязательное послесловие к запоминающемуся вечеру.