Уважаемые читатели! Сайт отображается в мобильной версии. Для отображения полной версии сайта необходимо открыть сайт в окне шириною не менее 1024 пикселей.

Они ковали Победу в тылу ударным трудом

Мухарямов Радик

Дата последнего входа: 09.12.2016 16:27:03
Дата регистрации: 19.03.2011 16:05:08
День рождения: 31 марта
Пол: Мужской
Наименование компании: Министерство лесного хозяйства РБ
Департамент / Отдел компании: охраны и защиты леса
Должность в компании: главный специалист-эксперт, ныне - член совета ветеранов
Мухарямов Радик -> Всем
Они ковали Победу в тылу ударным трудом
Ибрагимова Райса Белалетдиновна (дер. Ибрагимово Кармаскалинского района, 14.03.1924 – 18.10.2010).
Дочь репрессированного 18 марта 1931 года и 31 мая пригово-ренного Тройкой ГПУ БАССР по ст. 58 пп 10, 11, 13 УК РСФСР к за-ключению в концлагерь сроком на 10 лет с конфискацией имущества зажиточного крестьянина – Белалетдина Галиевича, 1889 года рождения. Мне не понятно, почему Билалетдин и его дети получили фамилию Ибрагимовых, ведь у них должна была быть фамилия Галиевых, как у остальных его братьев. Он так и не вернулся из концлагеря и был посмертно реабилитирован 09.08.1989г. Я не знаю, есть ли ему прок на том свете от этой реабилитации, но копейки (деньгами их трудно назвать) от государства, в качестве компенсации за перенесеные тяготы жизни, моя мать получила. Правда, еще какие-то льготы ей были предоставлены, но позже и их сняли, т.к. она была работницей тыла и за это также предоставлялись льготы (или наоборот, льготы реабилитации перекрыли их).
За, что был репрессирован Белалетдин Галеевич? Да за то, что имел просторный дом – шестистенок, (отапливаемый дом, соединенный общими сенями с летним домиком), баню, сарай с кардой , амбар. Имел молотилку, сепаратор. Лошадей и коров сдал при вступле-нии в колхоз где-то в 1928 году. Но оставался большой огород, тёлка, гуси, овцы.
При рождении ребенка он высаживал березку, которые позднее были прилюдно срублены одним из родственников – активистов (видимо выслуживался, чтобы отвести от себя беду из-за близости к кулакам). Оставшаяся после раскулачивания живность (телка, гуси и куры) в колхоз по каким-то причинам не попала, её потом потихоньку порезали наиболее шустрые односельчане. Фатима абий (Исанбаева) рассказывала, что тёлка неделю возвращалась во двор и жалобно мычала, пока кто-то не прибрал её себе.
Отец Белалетдина Галеевича не дожил до раскулачивания, умер в 1928 году. У Белалетдина были 3 брата: Кашшафулла (жена Фатима Ишкуатова, позже вышла за Барыя), Сахауетдин (жена Майсырур), Ишназар (жена Хатира). У Сахауетдина были 2 дочери: Камиля (муж Файзрахман, дочери Фаузия, Важиха, Факиха и Валима) и Асьма (дер. Алайгирово, сын Фаниль). Гали сын Кильмухаммета , был женат на Мухаматъямал. У него были братья Усман (жена Гайша), Муса (жена Биби), Гумар (жена Махия) и сестра Тутыя (муж Габдулла из Верхнего Тюкуня). Дедом Гали Кильмухамметовича был Янбирде . Дальше родословная по нисходящей шла следующим образом: Исанъюл, Ишбирде, Абулгари, Даулат, Асылкай и Саетбай. Дальнейший путеводитель по моим предкам был изложен выше в воспоминаниях об Ишкуатовой Марьям Кинзябаевне.
Галей (Гали) помог построиться сыновьям. Остальных сыновей не раскулачили, т.к. они жили отдельным хозяйством и причислялись к беднякам. Мать Белалетдина – Гульнису , также оставили в деревне у одного из племянников мужа – Сагидуллы , живших по соседству. Но уже через восемь месяцев она умерла, горе укорачивает жизнь. Са-гидулла с женой Зайнап вырастили двух дочерей (Асьма и Закария), те тоже вырастили по два ребёнка.
Из деревни Йомран кроме моего деда был выслан на каторгу еще один житель – сын старосты Фасхетдин бабай. В его доме раз-местилась школа, которая была разрушена лишь в начале этого века. Образованный человек (по тем временам), он остался жив, после 10 летней отсидки в сибирских лагерях благополучно вернулся. Его дождалась бездетная жена Сурур , проживавшая в бане. Люди не пускали её к себе, опасаясь репрессий. Она приезжала к Ибрагимовым на Мо-торный , чтобы поделиться новостями о мужьях или, хотя бы, поплакаться. В последствии Фасхетдин бабай сходил на войну и вернулся. Его отец тоже был долгожителем (умер где-то в 90 лет). А вот дед мой из Сибири не вернулся. В каком году он умер – неизвестно.
В 1930 году мою мать отослали к старшей двоюродной сестре Гульсум (муж – ветеринар Котлоахмат, позже отрезал руку на пилораме и умер) в деревню Верхний Тюкунь, чтобы присматривала за её малолетней дочерью Василёй. Там мать заболела желтухой, а, вернувшись, не застала старшего брата Фахретдина, его посадили в тюрьму из-за отсутствия сестрёнки (моей матери) по месту жительства.
В июле 1932 года моя мать (ей было 8 лет) явилась на Кармаскалинский сборный пункт и была вывезена со своей матерью Гильмановой (в девичестве) Гайниямал Каримовной (41 год) и братишками Габдулхаем (6 лет) и Фархетдином (2 года) на барже в Южный поселок спецпоселения “Моторный завод”. Старший брат матери – Фахретдин был выслан ранее – после достижения им совершеннолетия. Этот посёлок располагался в затапливаемой зоне и после весенних половодий приходилось отстраиваться заново.
Кстати, старший брат моей бабушки (Гайниямал Каримовны) – Мурдабай из деревни Алайгирово, также был зажиточным крестьянином и вместе с женой Разией и детьми – Барыем (в последствии он был заместителем одного из начальников спецпоселения, погиб на фронте), Баязитом (г. Уфа), Басыром (Узбекистан), Марзией (Белебей) был вывезен на той же барже (кстати никого из них нет в списках памяти).
В 60 годах Мурдабай бабай жил недалеко от нас в дер. Фёдоровке (поселение от Конезавода № 119). Первая его жена, Разия, умерла после войны от какой-то болезни. Я помню, как в период карантина по скоту он сторожил на пригорке под дубками, заставляя всех проходящих ходить по опилкам, пропитанным каким-то химикатом. Дубья те всё ещё стоят невдалеке от речушки Кузяк, а Мурдабай бабая нет. Он трагически погиб недалеко от тех мест под перевернувшейся в лесу телегой возле нашего кордона в 60-70 годы. Старшая дочь Уркуя, увезла его тело в д. Алайгирово.
Я встречался с Марзией опа в командировках в городе Белебее, куда она с мужем переехала после возвращения с фронта. Звали её мужа Тарасюк Василий Иванович и жили они в частном доме на улице Фурманова. Она была орденоносцем и после её трагической смерти в зимнюю стужу, отделение солдат дало прощальный салют над могилой.
Другой брат бабушки – Закир под репрессии не попал, но он не вернулся с фронта.
Не попал под репрессии и Ибрагим бабай. Его выгородил старший сын Мухаммат, работавший в руководящих органах (возможно рискуя не только карьерой). Дочь Зухра также в последствии работала в одном из министерств.
Сестрёнка бабушки Зайнап вышла замуж за Кутлубая Яхина и переехала к нему в Архангельский район. Родственники по этой линии, мастаки в строительных делах, здорово помогли мне при реконструкции кордона.
До глубокой осени жили в палатках в пос. Южном, затем перевели в бараки. Семья Ибрагимовых впятером жила в большом бараке в одной комнате с Кильдекуш из д. Тазларово с женой (рано умерла), сыном Хуснутдином с женой, другим сыном Хаербара с женой. Позже, когда они построили себе домишко и отселились, в комнатку к Ибрагимовым поселили двух сестёр Марусь. В одном с ними бараке жил двоюродный брат бабушки Габдрахим бабай из дер. Алайгиро-во. Здесь младшие Ибрагимовы учились в местной школе, выстроен-ной из брёвен в посёлке. Первое время, верховые охраняли и никого не выпускали из посёлка. Позже жителям посёлка разрешили при необ-ходимости ходить в Инорс, что был в километре от Южного.
Мурдабай бабай, вместе с Фахретдином бабаем, были направлены на лесозаготовки в Белорецкие леса. Гайниямал и жена Мурдабая (Разия из деревни Мансады) написали им на арабском языке два письма (на случай, если одно не дойдет), чтобы держались вместе, продали старинную шубу, большую подушку (ястык) и на эти деньги купили провиант. Может быть благодаря этому совету, несмотря на свирепствовавший по стране голод, им удалось выжить. Габдрахим бабая также отослали на лесозаготовки в Белорецкие леса, но на другой участок. Года через два они вернулись (где-то половина посланцев не вернулась).
Учитывая нужду работников НКВД и МГБ в качественном питании, а также крестьянское происхождение, с началом войны часть семей репрессированных, направили в сельское подсобное хозяйство этих организаций, расположенное в пос. Загорский (и не только). В начале переселенцы вырыли землянки и жили в них и шалашах, затем построили бараки, но отдельные домики-землянки и реконструированные бараки сохранялись до нового века. Сейчас посёлок преобразуется. В сельпо появился кондиционер. А ведь ещё недавно, Фархетдин абый пел частушку о нашем магазине:
“В совхозе НКВД имеется лавка –
Пару спичек продаёт и четыре булавка”.
В Загорске строятся красивые дома, хорошеет внутреннее убранство квартир. Но зато окрестности посёлка постепенно захламляются мусором. Мусором заваливается лес, ревностно охранявшийся раньше моим отцом. А, из-за жадности садоводов, дорога, соединяющая посёлок с Чесноковкой, стала такой узкой, что не везде могут разъехаться две легковушки. А когда в 70 годы отводили участки под сады, по ширине дороги могли разместиться десяток грузовиков.
Здесь мою мать приняли в профсоюз рабочих коневодческих совхозов (членский билет №111663 от 20.03.1943г.). Работала на разных работах, выплачивая ежемесячно по 2 рубля членских взносов. Заготавливали овощи и картофель (даже арбузы выращивали на пригорке). Участвовали в заготовке дров для города. Перед замужеством она работала телятницей. В Загорске не приходилось голодать, т.к. они имели возможность выращивать для себя картофель, а реализуя его – приобретали нужные продукты и вещи. Мать была звеньевой, ежедневно перевыполняла трудодни. С теплотой вспоминает своих подруг по работе в те годы. В её звене трудились Гусакова Ефросинья, Нови-кова Шура (утонула в озере рядом с домом в Чесноковке). На память о том времени у нас осталась фото 1945 года матери с несколькими женщинами – передовиками.
Отношение к репрессированным в те годы было издевательским. Мать вспоминала, как конные их отлавливали при попытке схо-дить в Уфу (автобусы тогда в город не ходили). Почти до середины шестидесятых до Чесноковки можно было из города добраться только на Булгаковском автобусе или на попутных машинах. Строительство аэропорта перевернуло жизнь ближайших деревень.
Выйдя замуж за Талгата Махмутовича (свидетельство о браке № 656 от 18 марта 1948 года), вела домашнее хозяйство, воспитывала детей, а также подрабатывала в летнее время в лесничествах Уфимского лесхоза временной рабочей и сезонной лесокультурницей. В от-дельные периоды была временным пожарным сторожем и периодиче-ски (на время отпуска отца и перед моим совершеннолетием) работала лесником. Я раньше упоминал, что она была полноватой, когда выхо-дила замуж, но при мне она была поджарой, невысокого роста, воле-вой женщиной.
Между делом она занималась моим воспитанием. Так как телевизоров в те отдалённые времена у нас почему-то не было, а сверстники редко приходили ко мне поиграть (далековато от деревни), то она научила меня играть в шашки. Шахматная доска, правда, была из толстой бумаги самостоятельно расчерчена и состояла не из 64, и даже не из 100 клеток, а, сколько на душу придётся, шашки набрали из пуговиц и ещё чего попало. Главное я научился играть, т.е. кроме уроков было чем заниматься длинными вечерами.
Сахар раньше был кусковым. Этот сахар был желтее нынешнего, т.е. его известковали в меньшей степени. Эти куски сахара, похожие на отколотые от асфальта льдинки, раскалывались с помощью косаря на куски поменьше, а затем на мелкие кусочки с помощью специальных щипцов. Мне доставался большой кусочек, а самый маленький забирала себе бабушка (со стороны матери, жившая у нас) и я с удивлением смотрел, как она с этим единственным кусочком сахара пила чай, чашку за чашкой и посмеивалась над моим недоумением. Надо сказать, что один из двоюродных братьев моей будущей матери Хайретдинов Махмут (родом из Бишула) в те времена был главным бухгалтером в Сахарзаводе и подарил моим родителям на свадьбу 15 килограмм сахара. По тем временам это было неслыханное богатство. Мать до сих пор с благодарностью вспоминает об этом.
Я не помню, чтобы она сидела без дела, всегда в работе. Даже идя с поклажей из магазина, она откидывала с дороги камни или другой мусор. Кстати, кордон наш построен на вырубке, где во время войны она работала с подругами в зимнее межсезонье, помогая не многим мужчинам раскорчёвывать лес.
Основной огородной культурой в Русском Юрмаше (как и в соседнем Иглинском районе) был лук. Помнится один год мы (но основную нагрузку брала мать) заготовили около 5 тонн лука и сдали его на склад государству. Кроме того, держа скотину, мать возила в город на рынок и по знакомым на продажу не только овощи, но и мясо, молоко, масло, сметану, яйца, шерсть. На сэкономленные деньги в 1969 году купили мне мотоцикл “Восход” за 489 руб. Позже отец покупал грузовой мотороллер “Муравей”, но я не смог совладеть с трёхколёсной техникой. В отличии от двухколёсного мотоцикла, почему-то я не мог на “Муравье” маневрировать, даже на тихом ходу. Его быстро перепродали в Федоровку. Как-то, увидев мотоцикл с широкими колёсами, приобрёл его, думая, что с такими колёсами он пройдёт по любой грязи. Это оказалось далеко не так. Его у меня купил мой коллега – Гусаков Леонтий. В 1981 году родители дали денег на желтенький (цвета детского поноса) “Москвич-412”, который я купил по очереди в своём министерстве. На свадьбе сестренке подарили – 90% стоимости алой шестерки (имею в виду не БМВ или Мерс, а Жигулёнка). Позже, отцу, как инвалиду войны, предложили бесплатный “Запорожец”, но мы предпочли приобрести за полную стоимость (просто так, легковушки в те годы не продавали, нужно было много лет стоять в очереди) светло-зеленую семерку . Продав её я ходил пешком, но после смерти отца, купил красную “Оку”. Затем приобрёл инжекторную “Ниву” фиолетового цвета. Последняя машина – серебристая “Шевроле-Нива”. Все автомобили я приобретал с новья, т.к. не отличался способностями к ремонту техники. Почётное наименование “Мастер-ломастер” – это обо мне.
Кроме того, на моё имя 7 сентября 1982 года у гражданки Подтеребковой И. В. была куплена 8/100 доли частного двухэтажного дома № 6 на улице Аксакова в городе Уфе. Сестрёнка с шестёркой распрощалась неудачно. Наступила смена девальвация и на вырученные от продажи деньги смогли купить только цветной телевизор. Мы про-дали свои “двухкомнатные хоромы” жилой площадью около 27 м2 и почти все полученные средства отдали сестрёнке, чтобы она смогла уплатить первоначальный аванс за выделяемую ей телерадиоцентром 4-комнатную квартиру в Дёмском районе Уфы.
Мне кажется, практически я уверен, что между близкими родственниками может существовать телепатическая связь. Хочу расска-зать о случаях из детства. Мальцом присматривал за скотиной. Я был смел с ними, т.к. в моих руках был прут, и коровы мне подчинялись. Но однажды, коса нашла на камень, один из бычков оказался таким же храбрецом, как и я. Он, не взирая на мой прут, пригнул голову и пошёл на меня. Напрасно я хлестал прутиком по его наглой голове с подоби-ем рогов. В конце концов, мне пришлось позорно ретироваться, а бы-чок, как оказалось, бегал быстрее меня. Он начал катать меня по земле, топча отнюдь не мягкими ножками. Не думаю, что я настолько громко кричал, что мать услышала мои крики в лесу в нескольких сотнях метров (она была на дальнем верхнем огороде). Но она прибежала и спас-ла от разъярившегося животного. Отмыла в ручье мои раны и слёзы. После чего я пас скотину не с тонким прутиком, а вооружившись мощной дубинкой.
Другой запомнившийся случай произошёл, когда я уже учился в школе. Возвращался домой в весеннюю пургу, но не смог осилить пригорок над Юрмашем и прилёг прямо на дороге. Решил, что надо отдохнуть и согреться, а затем продолжить путь. Глаза слипались, становилось тепло (т.е. я начал замерзать) и вдруг услышал голос отца. Он поднял и уложил меня в сани. Оказывается бабушка (со стороны матери, она жила почти всё время с нами, т.к. после гибели мужа в ла-герях, так и не вышла замуж) дома места себе не находила и погнала его запрячь лошадь и ехать навстречу мне, хотя давно уже меня не встречали. Бежавшая по ветру лошадь, почувствовав человека на доро-ге под надутым сугробом, резко остановилась. Отец сошёл с саней и нашёл меня. Потом меня спрашивали, чего мол там делал, на что я отвечал: “Тепло пускал”. Под этим подразумевал, что когда лёг, то, укутав рот шарфом, начал дышать и воздух был теплее, чем тогда, когда шёл.
Ещё один подобный случай произошёл значительно позже. Я жил в городе и по выходным, а иногда и в будни наведывался домой. Однажды, уезжая, сказал, что дорога плохая и приеду лишь через неделю. Но, что-то заставило меня вернуться на следующий же вечер. Я приехал во время, у матери был приступ инфаркта и я успел довезти её до больницы.
За трудолюбие и ударный труд во время Великой Отечественной войны в совхозе НКВД моя мать награждена медалями “За добле-стный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945гг.” (Т№241852) и “50 лет Победы в Великой Отечественной войне 1941-1945гг.” (А№0056191).
Даже в восемьдесят пять, она, инвалид 1 группы, тем не менее, пыталась держать хозяйство. Содержит в чистоте дом и просторный двор, работает в огороде, откармливает десяток кур, собирая с них яй-ца. Яйца не магазинные, крупные. А огород не маленький, площадь усадьбы (с надворными постройками) достигает 40 соток. Когда мать полет картошку, ноги не слушают ее, она передвигается с помощью рук. Я не препятствую ей, ведь один из мудрых выразился в том смыс-ле, что движение – жизнь. Сельская администрация из с. Чесноковки, забыла её и не приглашает даже на день ветеранов. Она и не ждала от них ни моральной, ни практической помощи, привыкла обходиться своими силами или “запрягая” детей и ближайшую родню. Но в апреле 2010 года я узнал, что ветеранам роздали юбилейные медали. Моей матери, как кавалеру медали “За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945гг.” обязаны были выдать очередную награду, но она её не получила. Я воспользовался электронной почтой и послал обращение в администрацию Уфимского района. Тотчас был получен ответ, что заявление принято, но в результате мать лишь вызвали для участия на митинге и чаепитии в день Победы. Формальным поводом для невыдачи медали послужило не забывчивость местных чиновников, а то, что в разных документах, отчество матери писалось в различной интерпретации (Билаловна, Белолетдиновна, Белаловна…). Тогда я послал электронное обращение в правительство республики, ещё через месяц - президенту. Проходил месяц, но никакой реакции. И тут сменился президент республики. Я понял, что причина не выполнения пустякового, по сути, заявления в том, что чиновники занимались собственными проблемами. Послал электронное обращение в прокуратуру республики, с намёком, что дальнейшим моим действием будет обращение на Ильинку . После чего в первых числах августа вызвали в сельсовет и вручили медаль “65 лет Победы в Великой Отечественной войне 1941-1945гг.” (А № 1078432). Позже пришло около десятка ответов чиновников, показывающие, что они работают по этой проблеме.
Еще несколько лет назад она обеспечивала рассадой помидор, огурцов, перца и капусты многочисленных знакомых из садов, соседних деревень и аппарата министерства. Когда была моложе, часто возила товар на базар. Возить товар на рынок из кордона это вообще-то громковато сказано. Отец подвозил её на лошади до села Русский Юрмаш, а оттуда она уезжала на попутке, если была, до станции Шакши. А возвращаться со станции чаще приходилось пешком (мобильники тогда могли быть лишь в мечтах самых смелых фантастов). Зимой подоенное молоко мать разливала в тарелки и миски, выносила на мороз, а затем, собрав это замороженное молоко, везла на “Моторный”, продавала его по знакомым и не знакомым квартирам. Я несколько раз сопровождал её. Видимо не могла оставлять мальца одного в доме. Мало ли, что могло случиться. Так вот, запомнилось возвращение весной. Мать решила возвращаться в кордон напрямую через деревню Шакшинку и далее мимо нашего сенокоса. Дорогу развезло, каждый шаг для меня был таким тяжким, а мать всё уходила и уходила вперёд… Она пыталась какое-то время нести меня на руках, но ведь была ещё и масса покупок. Поэтому она не долго меня несла и пришлось самому преодолевать трудности. Пытался сесть и не двигаться, но это не дало результатов. Мать спешила домой. Надо было вовремя подоить корову. Теперь я рад, что с детства был приучен к упорству в преодолении препятствий.
В Юрмаше у нас рос замечательный лук, но вот в Загорске он не удавался. Земля здесь другая, не для лука.
Странное совпадение, но наш кордон построен на участке, вырубленном и раскорчёванном во время войны и после (до 1948 года) при её участии. Она носила древесные чурбаки на баржу, для вывоза их в Уфу.
Трагическая смерть мужа подкосила её и без того не лучшее здоровье. Но, тем не менее, она всячески помогает мне выживать в условиях рыночной системы. Вот и в последние годы, почти не расходуя свою пенсию, она сумела подготовить большую часть суммы на приобретение “Шевроле-Нивы”.
Смерть её была тяжёлой, но скоротечной. Она угасла за 3 недели. Из администрации Чесноковского сельсовета её не пригласили на день ветеранов, а на другой день пршла комиссия садоводов и отрезала линию электричества, мотивируя тем, что мало платим (оплата производилась по счётчику, но летом я сделал предоплату, т.е. оплатил больше, чем нажёг). Комиссия напомнила матери о днях раскулачивания и она слегла. Кто-то скажет: “Возраст”. Да, возраст, но толчком стало бездушие и наглость людей. Я перебираю в памяти лица членов комиссии и удивляюсь. Наверняка среди них были адекватные люди, но почему они пошли на поводу смутьянов. Одна из которых, бывшая продавщица, уволенная, (но, скорее, по документам, уволившаяся), из нескольких магазинов то ли за пьянку, то ли за растраты, твердила, что мол платит 200 руб в месяц за свет, а мы мало. При этом показания счётчика в расчёт не брались, хотя он был перед глазами любого, кто хотел посмотреть.
С того дня мать не вставала. Она почти не спала. Поэтому не спал и я, т.к. надо было вставать и давать, то воду, то чай, то что-нибудь покушать... А света не было. Недосып сказался на аварии, случившейся в тедни со мной. Я отвёз поздно вечером Розу Головину, делавшую уколы, в Ольховое и возвращаясь в темноте поздно заметил телегу, ехавшую в попутном направлении. После разъезда со встречной машиной повернул, но было поздно. Удар разбил телегу, на машине пришёлся по фаре, правым крылу и передней двери. Хорошо, что избежал встречного удара с авто, а с пьяным возницей ничего не случилось. На видеокадрах хорошо просматривалось, как после ослепления встречной машиной, передо мной внезапно появляется телега, все колёса которой находятся не на обочине, а на асфальте. Будь на телеге или вознице светоотражатели, может заметил бы раньше и успел затормозить. Дело решили мирным путём. Но ремонт обошёлся мне в 30 тыс. руб.
Похоронили мать в Старых Киешках, рядом с могилой её мужа (место, по её просьбе, было оставлено в ограде заранее).
Радик МухарямовРадик Мухарямов
30.10.2011 15:540 Ещё
КАК СПРАВИТЬСЯ С ОТЧАЯНИЕМ, КОГДА НЕ МОЖЕШЬ НАЙТИ РАБОТУ?

В прошлую волну кризиса оказалась внезапно без работы. Была вся в шоколаде. Хорошая зарплата, бонусы, медицинская страховка, фитнес, занятия английским языком - все устраивало. Потом - бац! И кризис. По привычке старой подумалось, что новую работу смогу найти легко. Подумаешь.. Но как бы не так. Каждое утро рассылала пачками резюме, откликалась на вакансии. Просмотры были, а ни отказа тебе, ни приглашения на собеседование. Что? Почему? Как быть?
Вот вроде бы я хороший специалист, стоящий, образование хорошее, опыт неплохой имеется, а не берут и все. Либо - молчаливый просмотр резюме, либо - «мы Вам перезвоним», либо - отказ еще до собеседования.

Наверно только благодаря своему железному терпению и нескончаемому оптимизму работу я-таки нашла. Работаю тут, впрочем, и по сей день. Зарплата сначала была копеечной по сравнению с той, докризисной, но жить-то как-то надо было? Поэтому работала в надежде, что в ближайшем будущем выйду на прежний уровень. Так и получилось.
Теперь вот моя подруга осталась не при делах. Кризис вроде пока еще не грянул, но... безработная. Уволили по сокращению штата. Самая благодать, находясь при определенной сумме «отступных», искать себе быстренько работу. Это не то, что в кризис, без денег, считай, что без штанов и без еды.. Так нет же! Пару резюме отправила, отказы получила. На одно съездила - не устроило совершенно полученное предложение. И все. Руки опустились. Рассказывает всем о своей никчемности, о бестолковых эйчарах, которые не верят в ее неотразимость и способность свернуть горы и так далее. В общем, киснет. И не знаю я, как добавить оптимизма при таком раскладе.
Ну вот сейчас октябрь закончился почти. Потом ноябрь и все. Декабрь - пора корпоративов, не до набора нового персонала. Половину января все пьют, вторую половину - отходят от пьянки. Итого с ноября по февраль надо на что-то жить. Вопрос - на что?

Сообщество "Сообщество Безработных"
Гайдпаркер: Женя Вдовина
Радик МухарямовРадик Мухарямов
04.11.2011 21:010 Ещё
ПОСЛЕДНИЙ ЛИСТ

В небольшом квартале к западу от Вашингтон-сквера улицы перепутались и переломались в короткие полоски, именуемые проездами. Эти проезды образуют странные углы и кривые линии. Одна улица там даже пересекает самое себя раза два. Некоему художнику удалось открыть весьма ценное свойство этой улицы. Предположим, сборщик из магазина со счетом за краски, бумагу и холст повстречает там самого себя, идущего восвояси, не получив ни единого цента по счету! И вот люди искусства набрели на своеобразный квартал Гринич-Виллидж в поисках окон, выходящих на север, кровель ХVIII столетия, голландских мансард и дешевой квартирной платы. Затем они перевезли туда с Шестой авеню несколько оловянных кружек и одну-две жаровни и основали "колонию". Студия Сью и Джонси помещалась наверху трехэтажного кирпичного дома. Джонси - уменьшительное от Джоанны. Одна приехала из штата Мэйн, другая из Калифорнии. Они познакомились за табльдотом одного ресторанчика на Вольмой улице и нашли, что их взгляды на искусство, цикорный салат и модные рукава вполне совпадают. В результате и возникла общая студия. Это было в мае. В ноябре неприветливый чужак, которого доктора именуют Пневмонией, незримо разгуливал по колонии, касаясь то одного, то другого своими ледяными пальцами. По Восточной стороне этот душегуб шагал смело, поражая десятки жертв, но здесь, в лабиринте узких, поросших мохом переулков, он плелся нога за нагу. Господина Пневмонию никак нельзя было назвать галантным старым джентльменом. Миниатюрная девушка, малокровная от калифорнийских зефиров, едва ли могла считаться достойным противником для дюжего старого тупицы с красными кулачищами и одышкой. Однако он свалил ее с ног, и Джонси лежала неподвижно на крашеной железной кровати, глядя сквозь мелкий переплет голландского окна на глухую стену соседнего кирпичного дома. Однажды утром озабоченный доктор одним движением косматых седых бровей вызвал Сью в коридор. - У нее один шанс... ну, скажем, против десяти, - сказал он, стряхивая ртуть в термометре. - И то, если она сама захочет жить. Вся наша фармакопея теряет смысл, когда люди начинают действовать в интересах гробовщика. Ваша маленькая барышня решила, что ей уже не поправиться. О чем она думает? - Ей... ей хотелось написать красками Неаполитанский залив. - Красками? Чепуха! Нет ли у нее на душе чего-нибудь такого, о чем действительно стоило бы думать, например, мужчины? - Мужчины? - переспросила Сью, и ее голос зазвучал резко, как губная гармоника. - Неужели мужчина стоит... Да нет, доктор, ничего подобного нет. - Ну, тогда она просто ослабла, - решил доктор. - Я сделаю все, что буду в силах сделать как представитель науки. Но когда мой поциент начинает считать кареты в своей похоронной процессии, я скидываю пятьдесят процентов с целебной силы лекарств. Если вы сумеете добиться, чтобы она хоть раз спросила, какого фасона рукава будут носить этой зимой, я вам ручаюсь, что у нее будет один шанс из пяти, вместо одного из десяти. После того как доктор ушел, Сью выбежала в мастерскую и плакала в японскую бумажную салфеточку до тех пор, пока та не размокла окончательно. Потом она храбро вошла в комнату Джонси с чертежной доской, насвистывая рэгтайм. Джонси лежала, повернувшись лицом к окну, едва заметная под одеялами. Сью перестала насвистывать, думая, что Джонси уснула. Она пристроила доску и начала рисунок тушью к журнальному рассказу. Для молодых художников путь в Искусство бывает вымощен иллюстрациями к журнальным рассказам, которыми молодые авторы мостят себе путь в Литературу. Набрасывая для рассказа фигуру ковбоя из Айдахо в элегантных бриджах и с моноклем в глазу, Сью услышала тихий шепот, повторившийся несколько раз. Она торопливо подошла к кровати. Глаза Джонси были широко открыты. Она смотрела в окно и считала - считала в обратном порядке. - Двенадцать, - произнесла она, и немного погодя: - одиннадцать, - а потом: - "десять" и "девять", а потом: - "восемь" и "семь" - почти одновременно. Сью посмотрела в окно. Что там было считать? Был виден только пустой, унылый двор и глухая стена кирпичного дома в двадцати шагах. Старый-старый плющ с узловатым, подгнившим у корней стволом заплел до половины кирпичную стену. Холодное дыхание осени сорвало листья с лозы, и оголенные скелеты ветвей цеплялись за осыпающиеся кирпичи. - Что там такое, милая? - спросила Сью. - Шесть, - едва слышно ответила Джонси. - Теперь они облетают гораздо быстрее. Три дня назад их было почти сто. Голова кружилась считать. А теперь это легко. Вот и еще один полетел. Теперь осталось только пять. - Чего пять, милая? Скажи своей Сьюди. - ЛистьевЮ На плюще. Когда упадет последний лист, я умру. Я это знаю уже три дня. Разве доктор не сказал тебе? - Первый раз слышу такую глупость! - с великолепным презрением отпарировала Сью. - Какое отношение могут иметь листья на старом плюще к тому, что ты поправишься? А ты еще так любила этот плющ, гадкая девочка! Не будь глупышкой. Да ведь еще сегодня доктор говорил мне, что ты скоро выздоровеешь... позволь, как же это он сказал?.. что у тебя десять шансов против одного. А ведь это не меньше, чем у каждого из нас здесь в Нью-Йорке, когда едешь в трамвае или идешь мимо нового дома. Попробуй съесть немножко бульона и дай твоей Сьюди закончить рисунок, чтобы она могла сбыть его редактору и купить вина для своей больной девочки и свиных котлет для себя. - Вина тебе покупать больше не надо, - отвечала Джонси, пристально глядя в окно. - Вот и еще один полетел. Нет, бульона я не хочу. Значит, остается всего четыре. Я хочу видеть, как упадет последний лист. Тогда умру и я. - Джонси, милая, - сказала Сью, наклоняясь над ней, - обещаешь ты мне не открывать глаз и не глядеть в окно, пока я не кончу работать? Я должна сдать иллюстрацию завтра. Мне нужен свет, а то я спустила бы штору. - Разве ты не можешь рисовать в другой комнате? - холодно спросила Джонси. - Мне бы хотелось посидеть с тобой, - сказала Сью. - А кроме того, я не желаю, чтобы ты глядела на эти дурацкие листья. - Скажи мне, когда кончишь, - закрывая глаза, произнесла Джонси, бледная и неподвижная, как поверженная статуя, - потому что мне хочется видеть, как упадет последний лист. Я устала ждать. Я устала думать. Мне хочется освободиться от всего, что меня держит, - лететь, лететь все ниже и ниже, как один из этих бедных, усталых листьев. - Постарайся уснуть, - сказала Сью. - Мне надо позвать Бермана, я хочу писать с него золотоискателя-отшельника. Я самое большее на минутку. Смотри же, не шевелись, пока я не приду. Старик Берман был художник, который жил в нижнем этаже под их студией. Ему было уже за шестьдесят, и борода, вся в завитках, как у Моисея Микеланджело, спускалась у него с головы сатира на тело гнома. В искусстве Берман был неудачником. Он все собирался написать шедевр, но даже и не начал его. Уже несколько лет он не писал ничего, кроме вывесок, реклам и тому подобной мазни ради куска хлеба. Он зарабатывал кое-что, позируя молодым художникам, которым профессионалы-натурщики оказывались не по карману. Он пил запоем, но все еще говорил о своем будущем шедевре. А в остальном это был злющий старикашка, который издевался над всякой сентиментальностью и смотрел на себя, как на сторожевого пса, специально приставленного для охраны двух молодых художниц. Сью застала Бермана, сильно пахнущего можжевеловыми ягодами, в его полутемной каморке нижнего этажа. В одном углу двадцать пять лет стояло на мольберте нетронутое полотно, готовое принять первые штрихи шедевра. Сью рассказала старику про фантазию Джонси и про свои опасения насчет того, как бы она, легкая и хрупкая, как лист, не улетела от них, когда ослабнет ее непрочная связь с миром. Старик Берман, чьи красные глада очень заметно слезились, раскричался, насмехаясь над такими идиотскими фантазиями. - Что! - кричал он. - Возможна ли такая глупость - умирать оттого, что листья падают с проклятого плюща! Первый раз слышу. Нет, не желаю позировать для вашего идиота-отшельника. Как вы позволяете ей забивать голову такой чепухой? Ах, бедная маленькая мисс Джонси! - Она очень больна и слаба, - сказала Сью, - и от лихорадки ей приходят в голову разные болезненные фантазии. Очень хорошо, мистер Берман, - если вы не хотите мне позировать, то и не надо. А я все-таки думаю, что вы противный старик... противный старый болтунишка. - Вот настоящая женщина! - закричал Берман. - Кто сказал, что я не хочу позировать? Идем. Я иду с вами. Полчаса я говорю, что хочу позировать. Боже мой! Здесь совсем не место болеть такой хорошей девушке, как мисс Джонси. Когда-нибудь я напишу шедевр, и мы все уедем отсюда. Да, да! Джонси дремала, когда они поднялись наверх. Сью спустила штору до самого подоконника и сделала Берману знак пройти в другую комнату. Там они подошли к окну и со страхом посмотрели на старый плющ. Потом переглянулись, не говоря ни слова. Шел холодный, упорный дождь пополам со снегом. Берман в старой синей рубашке уселся в позе золотоискателя-отшельника на перевернутый чайник вместо скалы. На другое утро Сью, проснувшись после короткого сна, увидела, что Джонси не сводит тусклых, широко раскрытых глаз со спущенной зеленой шторы. - Подними ее, я хочу посмотреть, - шепотом скомандовала Джонси. Сью устало повиновалась. И что же? После проливного дождя и резких порывов ветра, не унимавшихся всю ночь, на кирпичной стене еще виднелся один лист плюща - последний! Все еще темнозеленый у стебелька, но тронутый по зубчатым краям желтизной тления и распада, он храбро держался на ветке в двадцати футах над землей. - Это последний, - сказала Джонси. - Я думала, что он непременно упадет ночью. Я слышала ветер. Он упадет сегодня, тогда умру и я. - Да бог с тобой! - сказала Сью, склоняясь усталой головой к подушке. - Подумай хоть обо мне, если не хочешь думать о себе! Что будет со мной? Но Джонси не отвечала. Душа, готовясь отправиться в таинственный, далекий путь, становится чуждой всему на свете. Болезненная фантазия завладевала Джонси все сильнее, по мере того как одна за другой рвались все нити, связывавшие ее с жизнью и людьми. День прошел, и даже в сумерки они видели, что одинокий лист плюща держится на своем стебельке на фоне кирпичной стены. А потом, с наступлением темноты, опять поднялся северный ветер, и дождь беспрерывно стучал в окна, скатываясь с низкой голландской кровли. Как только рассвело, беспощадная Джонси велела снова поднять штору. Лист плюща все еще оставался на месте. Джонси долго лежала, глядя на него. Потом позвала Сью, которая разогревала для нее куриный бульон на газовой горелке. - Я была скверной девчонкой, Сьюди, - сказала Джонси. - Должно быть, этот последний лист остался на ветке для того, чтобы показать мне, какая я была гадкая. Грешно желать себе смерти. Теперь ты можешь дать мне немного бульона, а потом молока с портвейном... Хотя нет: принеси мне сначала зеркальце, а потом обложи меня подушками, и я буду сидеть и смотреть, как ты стряпаешь. Часом позже она сказала: - Сьюди, надеюсь когда-нибудь написать красками Неаполитанский залив. Днем пришел доктор, и Сью под каким-то предлогом вышла за ним в прихожую. - Шансы равные, - сказал доктор, пожимая худенькую, дрожащую руку Сью. - При хорошем уходе вы одержите победу. А теперь я должен навестить еще одного больного, внизу. Его фамилия Берман. Кажется, он художник. Тоже воспаление легких. Он уже старик и очень слаб, а форма болезни тяжелая. Надежды нет никакой, но сегодня его отправят в больницу, там ему будет покойнее. На другой день доктор сказал Сью: - Она вне опасности. Вы победили. Теперь питание и уход - и больше ничего не нужно. В тот же вечер Сью подошла к кровати, где лежала Джонси, с удовольствием довязывая яркосиний, совершенно бесполезный шарф, и обняла ее одной рукой - вместе с подушкой. - Мне надо кое-что сказать тебе, белая мышка, - начала она. - Мистер Берман умер сегодня в больнице от воспаления легких. Он болел всего только два дня. Утром первого дня швейцар нашел бедного старика на полу в его комнате. Он был без сознания. Башмаки и вся его одежда промокли насквозь и были холодны, как лед. Никто не мог понять, куда он выходил в такую ужасную ночь. Потом нашли фонарь, который все еще горел, лестницу, сдвинутую с места, несколько брошенных кистей и палитру с желтой и зеленой красками. Посмотри в окно, дорогая, на последний лист плюща. Тебя не удивляло, что он не дрожит и не шевелится от ветра? Да, милая, это и есть шедевр Бермана - он написал его в ту ночь, когда слетел последний лист.

Автор: О Генри
Гайдпаркер: Евлампия Любомир
Радик МухарямовРадик Мухарямов
05.12.2011 15:560 Ещё
Жизнь прожить
…Сейчас я буду говорить, как жила. С самого начала.
Как исполнилось 13 лет, пошла я наниматься в «Бабенскую игрушку». Сделали мне подножку под станок – стала игрушки шлифовать. Пять лет там проработала, поступила на завод. Работала с семи до семи, один выходной…
Так начала повесть о своей жизни Мария Николаевна Рогачёва, и я только слушала, не перебивая. Было в рассказе 90-летней жительницы села Акулова столько точности, так ярко рисовала она всё пережитое скупыми и броскими штрихами, что передо мною будто лента кино раскручивалась: военная беда, колхозные будни, судьбы давно ушедших людей.
…Восемнадцать мне было, когда встретила Сергея. Ухаживал. Проводила его в армию, ждала. Когда вернулся, стал работать на механическом заводе. А тут война…
Механический сразу разбомбили, а мы работали до самой эвакуации. Сергей приходит: бронь от завода дали, пойдём расписываться. Я – в слёзы: мне-то ехать в Барнаул, уже талон на руках. Нашли мы женщину, которая просилась вместе с мужем в эвакуацию. Договорились – оставили меня здесь.
Приехали на Покров к родителям Сергея, в воскресенье пошли в сельсовет расписываться, да попали в выходной. Сказали нам приходить в понедельник, а опять отсрочка: помещение отдали для ночёвки беженцев и все документы закопали. Фронт близко был, люди оттуда шли. Снова нам говорят: «Через недельку распишем, не волнуйтесь».
А 9 ноября приходит повестка: общая мобилизация. Ночь не спали, собирали своих солдат. Просился Сергей: «Оставьте хоть на два дня!» Отвечали: «Не волнуйся, будешь недалеко, приедет твоя невеста, распишетесь».
Провожать – в горку идти, и далеко я с ним шла. Говорил: «Только дождись, не уходи от моих родителей. Вернусь к тебе».
Из мужиков в деревне осталось четыре старика. Помню их всех: Подшивалов Кузьма Алексеевич, Карасёв Дмитрий, Абрамов Сергей, Батов Иван Ефимович. Молодых – на торфоразработки, на лесозаготовку. Там я руку сломала, Гале моей уже 6 месяцев было. Как маханула на нас берёза, Дуся успела отскочить, а мне и деваться некуда. Горе!
Вот и живём в колхозе – одни бабёнки да четыре деда.
Жили плохо, бедно, голодно. Боялись опоздать на работу. Не успел кусок в рот сунуть – так и бежишь голодный. Косить мы с Дусей не умели, взяли нас сначала на веялку. А с первого мая – овёс сеять, и уж пока все озимые не засеем. Сколько же мы с ней мешков переворочали: горох, овёс, семечки, греча! Накидают нам, а мы их на сеялку. Мешки с зелёным горохом тяжёлые. Измучаемся, сил нет. И на коленку его, проклятый, а дальше-то никак! «Коля, помоги!» Тракторист сжалится, закинет нам мешки.
А там и покос. Днём – косить, ночью – молотить. Днём молотим – значит, вечером сортировать. И уж всякой работы было полно. Нас со свекровью гоняли всех больше: то на заготовку картошки, то капусты. Пололи свёклу, перебирали картошку. Совсем уж старые бабки коров доили, а мы подвозили корма, сено. Это сейчас машины, а то лошадями. По очереди дворами пасти их в ночное ходили…
Жизнь теперь в селе совсем другая стала. Арендаторы почистили пруды, запустили рыбу, организовали культурную рыбалку. На полученный в конкурсе на лучшее благоустройство села миллион рублей сельчане провели газ, заменили линию электропередач. Через село прошла хорошая асфальтированная дорога.
…Сумел всё же позаботиться обо мне Сергей. Пришло из 399 полка, где он служил, письмо: считать Рогачёву Марию Никаноровну женой бойца Миронова Сергея Сергеевича. Прописали, дали мне и ребёнку хлебные карточки – по 800 граммов хлеба на неделю.
Никто здесь уже про войну не помнит. Страсть господня!
С Сашкой, братом мужа, заготавливали на зиму дрова. Тут и ему повестка пришла – и всё, больше не вернулся, хоть и связистом был. Двадцать четвёртого он года рождения. А Васька, младший, – двадцать пятого, да записали его раньше, взяли на фронт в семнадцать лет. Сначала был на торфоразработках, ушёл прямо оттуда. С матерью не отпустили попрощаться, только бумага пришла: «Отправлен в РКК». И похоронки на него не было, так и сгинул без вести.
Родила я Галю 14 августа и тут получила от Сергея письмо: отъезжаем подо Ржев. А погиб он 24 августа. Пришли одна за другой три похоронки…
Дочь Марии Никаноровны, Галина Сергеевна, не скрывает слёз: «Ездили мы после войны искать могилу отца, нашли в Тверской области. Был он танкистом. Передавали недавно фильм о боях подо Ржевом, смотрели мы его и будто отца своего видели. Как из такой мясорубки выйти живым? В дожди никакому танку по полю не проехать. Вот и вязли они, мишени для вражьих пушек. Сколько же людей погибло!»
...Пришли похоронки, а свекровь плачет: «Не уходи от нас, Маша, не оставляй одних!»
Отец мой говорил: «Выбирай, что делать. Со старыми жить хуже, чем с малыми». Вот и думала. Остаться со свекровью – замуж не выйду, не приведёшь ведь к ним мужа. С дочкой уходить – только домой, а там и без меня пятеро братьев-сестёр. А без Гали я не пойду.
Гадалка погадает: придёт он. Двое из деревни вот так, после похоронок, вернулись. Ждала. Пенсию-то не сразу начислили, вот и надеялась.
Женихов много было, сватались ко мне. Хороший парень за мной ухаживал, Лёша, из армии пришёл. Встречались с ним, а как сходиться? У меня ребёнок.
Приеду к брату Вениамину в Москву, учёный он у нас. Тоже говорит, обдумай сама, но подожди, пока Галя подрастёт. А Галя сурово всех ухажёров встречала, понимала уже. Сказала мне: «Если ты уйдёшь, я с бабушкой останусь». Один к ней и так, и эдак: «Я тебе часы дам». А она ему: «Давай, а сам уходи!»
Однажды пришла я к соседке, она лепёшки печёт. Дети голодные возле матери крутятся, двое их у Лизы Подшиваловой было. А за столом Василий – сошлась она с ним после гибели мужа. Гонит детей из дома, приходите, мол, как я поем. Посмотрела я и думаю: кому чужой ребёнок нужен? И всё равно ведь прогнала его потом Лиза!
Мне жалко было свекровь. Четверых детей они поднимали. Семилетняя дочь умерла от сильной простуды, а сыновья, опора и надёжа, сгинули все трое на проклятой войне. Только старший оставил после себя дочку, а те и вовсе жениться не успели. Старики-то души не чаяли в Гале.
Как пришла сюда – 22 года тогда мне было – так и осталась я в Акулове. Работала в колхозе 10 лет.
Сколько моркови, капусты было, пшеница, горох, овёс. Полный амбар семян. Стога какие – клевер, всё было! Скотина в каждом дворе, без скотины считались нищими. Прибежишь, бывало, с работы, деду кашку манную сваришь (без зубов он, руки-ноги трясутся), а сама на огород. Когда спать – а там уж ночи не осталось.
Деда с бабкой схоронила, не бросила их, честь по чести поминки справила…
Протягивает мне Мария Никаноровна трудовую книжку. Три записи в ней. Первая – о работе в колхозе, а две другие – о приёме на ПМЗ в 1950 году и об увольнении в связи с уходом на пенсию в 1974-м. В аккуратной сумочке хранятся книжки «Ветеран Великой Отечественной войны», «Ветеран труда», медали «За доблестный труд в Великой Отечественной войне в 1941-1945 г.г.», юбилейные – к 50-летию и 60-летию Победы.
…Галя моя подросла, в школу надо отдавать. Свела в Клёново на рынок корову: форму школьную купить было не на что. И стала проситься из колхоза – денег там не платили, а жить-то надо. Долго просилась, и дали мне вот эту книжку. Работала я на заводе сначала за 50 рублей, потом перешла на 100. Давали грамоты, в санаторий отправляли. 24 года отработала, не уходя с завода…
Пока листаю старые документы, Галина Сергеевна рассказывает о буднях того времени. Мать с работы ехала сначала в семью умершей сестры своей Тони. Шестеро детей осталось, и помогала Мария сиротам чем могла: обихаживала, продукты возила. На каникулы забирала племянников к себе в дом.
…Хорошо, свекровь-покойница – добрая душа, разрешала. Да и сама я ни с кем не ругалась, весёлая была. Гостей в доме любила, 18 человек за столом помещалось.
Петь любила. Вот устанем – стога навивали, голодные, еле ноги тащим. Как запоём – куда усталость делась! Деревня наша была певучая. На покос надевали новые платья, шли как на праздник – и пели! Это сейчас поругались – и не знают друг друга. Поодиночке все живут. А мы, бывало, поругаемся, а на работу идти-то вместе. Запели – и уже подруги, смеёмся идём.
Однажды на лугу затянула песню Шура Драгунова. Голос у неё – что тебе Русланова! Работаем мы, тут к нам подходит мужчина: «Женщины, кто пел?» Мы показываем, и он Шурочке кланяется. Застеснялась она, а мужчина говорит: «В лесу я заблудился. Голос ваш услышал, на него шёл. Спасибо вам большое!»
Лежу вот и думаю, как было, что было. Всех помню, всех вспоминаю.
Тётя Нюша напечёт пироги, сложит в корзинку – и вот она мне пирожка!
Шурка, соседка моя, горячая была. Уставала на работе. Придёшь к ней – рвёт и мечет. Через час уже отошла, смеётся, песни поёт.
Помогали всем. Карасёва Валя однажды завалилась в борозде, мы её поднимали, вместе огород допахивали…
Висят на стене в доме Марии Никаноровны три довоенные фотографии парнишек: Сергея, Александра и Василия. Имена Мироновых Сергея и Александра выбиты на мемориальной доске в честь погибших сельчан, что находится в центральной усадьбе Клёновского поселения. Имени Василия там нет – он пропал без вести. Но хранят память о братьях родная семья и благодарные земляки.
…Ушла на пенсию – дел хоть отбавляй. Переехала ко мне дочь с семьёй, стала я сидеть с внуками. У меня корова, у них тоже. Хозяйство, огород. Было такое, что рождались одни тёлочки, так шесть коров держали. И сейчас держим, две коровы у нас – дочь с зятем занимаются. А как бы жили? С нами правнук, Саша возит его в Вороновскую школу. Вся пенсия только на бензин уходит.
Учу их, пока жива! Я с утра все молитвы прочту, потом уже газеты читаю, книги. Им тоже говорю: читайте! Нет, как уставятся в свой ящик, – кивает она на телевизор…
Все домашние смеются: «Политически подкованная у нас бабушка. Все законы знает, газеты читает, нам новости рассказывает.
...Жизнь прожить – не поле перейти. Как жить будете? Продают кругом землю – не нужна. Даже внуки мои говорят: всё купим. Это пока в погребе есть что взять. А не будет – неужели вялая морковка и картошка из магазина лучше?
Вот с малолетства не люблю дни рождения и свои фотографии. Не люблю цветы. А подарили мне на 85-летие юкку, вырос цвет огромный – он мне здоровья прибавляет.
Галина Сергеевна специально считала: приезжают в Акулово к дедушкам и бабушкам 33 внука. Едут из душных городов в деревню, на травку. Есть в деревне место для ребячьих игр – луг возле реки.
Соорудили своими силами волейбольную площадку, нынешним летом хотели обустроить место для маленьких, с горками и качелями. Но идёт разговор, что будут застраивать эту территорию, загородят последний проход к реке. Если продадут луг – куда пойти детям? И ведь это природоохранная зона!
Приедет к соседке Ольге сын, а у него четверо. Идут гуськом к речке купаться. А застроят, перегородят? Ребятам в футбол играть – куда им ходить? На кладбище? А на лугу и горка рядом, зимой они – на санках.
Этот луг был до меня, он всегда был для народа. Мы его косили, скотину мелкую тут пасли, на речке купались. Пасти стало негде – ладно, смирились. Остался у деревни один луг. Нельзя его отнимать у людей!..
Весна-капельница нынче, как и положено ей от веку, бережно несёт свою девичью красу. Успеют люди налюбоваться её утренним румянцем, порадоваться нежному сиянию дня. Не сгонит она снег одним разом в реки да овраги – сохранит труды хозяйки-зимы, не даст высушить почву холодным майским суховеям. Придёт время, распахнётся жаркая земля навстречу отборному семени, выполняя своё материнское предназначение, и обернётся весна благодатным летом, урожайной осенью. Не зря пройдёт многотрудная жизнь – оставит свой добрый след на свете Божьем…
…Господь даёт до 90 лет, а дальше даст или нет?
Вот не люблю я эти праздники. Но теперь говорю нашим: «Сделайте мне день рождения. Соберутся все свои, посмотрю я на них, спрошу: что передать им там, куда я иду? Всё запомню и передам в точности»…
Задумывается мудрая женщина, смолкают все рядом с ней. Что скажем мы тем, кто уже там?..
Сообщество "Бригантина"
Гайдпаркер: Алла Волкова