Уважаемые читатели! Сайт отображается в мобильной версии. Для отображения полной версии сайта необходимо открыть сайт в окне шириною не менее 1024 пикселей.

О лесных пожарах

Мухарямов Радик

Дата последнего входа: 02.12.2016 23:04:17
Дата регистрации: 19.03.2011 16:05:08
День рождения: 31 марта
Пол: Мужской
Наименование компании: Министерство лесного хозяйства РБ
Департамент / Отдел компании: охраны и защиты леса
Должность в компании: главный специалист-эксперт, ныне - член совета ветеранов
Мухарямов Радик -> Всем
О лесных пожарах
Не все знают о том, что пик лесных пожаров приходится на конец апреля и начало мая. Связано это с тем, что весной, прошлогодняя трава и кучи листьев сохнут быстро и вспыхивает легко, а естественные барьеры в виде свежей растущей зелёной травы еще не появились. Это самое опасное время. К несчастью, именно на этот период приходится пик вылазки горожан, уставших за зиму от урбанизации, на лоно природы. Тем более, начинается каскад первомайских праздников. Кто-то спешит на дачные участки, чтобы сжечь накопившийся мусор. В это же время, сельчане ретиво берутся очищать поля от прошлогодних остатков. Они сжигают растительные остатки, а так как приглядывать за огнем дело долгое, уходят по своим делам. Оставленный без пригляда огонь, не предсказуем и легко перекидывается на ближайший лес и беда, если там лежит хвойное дерево. Огонь перекинется с него на крону других хвойных деревьев и не дай бог оказаться на пути такого огня. Это так называемый верховой пожар. Не выносимый живыми существами жар проникает в легкие, едкий дым останавливает дыхание.…
Леса, расположенные вблизи населенных пунктов и садовых товариществ, страдают от мелких самовольных рубок, утаптывания, свалок различных отходов, вызывающих их захламление и химическое загрязнение. В последние годы наблюдается строительство хозяйственно-бытовых построек, коттеджей, гаражей, автостоянок в лесах первой группы, особенно в зеленой зоне г. Уфы и других городов республики. Все это отрицательно сказывается на пожарном и санитарном состоянии этих лесов.
Ведь даже стеклянная бутылка или её осколок может, словно линза, сфокусировать луч солнца и поджечь сухой материал.
Потом в лесу подрастает зелёная травка, наполненная влагой, она гасит слабые огоньки. Если к тому же проходят дожди, то количество пожаров сводится на нет.
Второй пик пожаров иногда приходится на время сенокоса. Т.е. в этих пожарах больше виновато сельское население.
При сухой осени, пожары могут вновь напомнить о себе после того, как травка начнёт сохнуть, землю покроет опавшая листва деревьев.
Фактически, около 90% лесных пожаров возникает по вине человека или связано с его деятельностью. (цифра не точная, в разное время она меняется, но близка к истинной). Я нашёл в своих архивах документальный очерк, некоторой литературной направленности о пожаре (правда, вызванном не людьми), о судьбе дерева. В своё время этот очерк был опубликован в наших ведомственных газетах. Предлагая его читателю, даю возможность подумать о необдуманных поступках на лоне природы. Ведь от лесных пожаров страдают не только люди, но и абсолютно к этому непричастные птицы (они начинают гнездиться и некоторые откладывают яйца), животные и насекомые, а также растительность, которая так красива, пока цела и нетронута цивилизацией, а тем более, огнём. Этот очерк написан был мной в те времена, когда леса охранялись лесниками (их было в республике около 3 тысяч человек). Теперь такого многочисленного щита нет. Что может наделать разбушевавшаяся стихия, если не обнаружить вовремя, одному Богу известно.
Рано утром 5 июня первым солнечный рассвет встретил многовековая лиственница, растущая на одном из склонов в Узянском лесничестве. Сотни лет встречала рассветы царица этих лесов. Кора её в начале жизни была гладкой и тонкой, её мог опалить даже небольшой огонь, но Аллах миловал, всё обошлось. С годами кора огрубела, покрылась глубокими морщинами. Соседние деревья теснились, пытались подняться над другими, чтобы урвать побольше солнечного живительного света. Постепенно затененные нижние ветви у деревьев отмирали, а оставшиеся высоко поднялись над землей. Низовые пожары, временами, прокатывающиеся по лесу стали не страшны. Через сотню лет пришли дровосеки и свалили почти все деревья. Но лиственницу и еще несколько таких же красавиц лесники велели не трогать, они были нужны для осеменения земли. Так и получилось, падали с оставшихся деревьев на пораненную при транспортировке стволов почву семена и вырос новый лес. Лиственница же получив простор, почти перестала расти в высоту, а стала набирать толщину. Патриарх с высоты своего положения взирала на происходящее внизу. Пробегали животные, порой дрались между собой, отмахивались от гнуса. Изредка захаживали люди, выискивая грибы, ягоды, лечебные травы. Ей было не внове видеть людей, собирающих чернику, но в последние годы это увлечение стало повальным, люди узнали о пользе этого растения. Видела она и браконьеров, охотящихся за медведем, видела и людей в зеленой форме, скрадывающих тех самых браконьеров. Нравились лиственнице эти люди в зеленой форме. Именно под их руководством в горах вручную высаживались молодые деревца, именно они останавливали тех, кто заносил руку с топором над беззащитными молодыми сосенками, именно они на своем горбу несли ранцевые опрыскиватели, наполненные огнегасящей жидкостью, чтобы остановить пожар, именно они огораживали муравейники и облагородили родник с чудодейственной сероводородной водой. Много пользы принесли эти люди и в зной и в ветер входящие в лес, словно в дом родной.
Окружающие молодые деревья выросли и начали нагонять лиственницу. Почувствовав уменьшение притока солнечной энергии с нижних ветвей, лиственница вновь стала расти в высоту. Ей это было гораздо легче, чем молодым, ведь она была на голову выше их, а длинные и толстые корни из отдалённых глубин мощным потоком доставляли ей живительную влагу.
Утром 5 июня 2006 года небольшая автоматическая установка по учету грозовых разрядов авиакосмического наблюдения, установленная на одной из возвышенностей Белорецкого района и охватывающая почти всю республику и соседние области, зарегистрировала обычный грозовой разряд в районе Узяна и передала данные в Центральную базу авиационной охраны лесов (Подмосковье).
Много видела лиственница за свою долгую жизнь, много встречала рассветов, но рассвет 5 июня 2006 года был последним, что она видела. Полыхнула молния, плазмой прошив весь ствол исполина с верхушки до самых глубоких корней. Через десяток секунд докатился гром до того места, где веками высилась лиственница, но только двухметровый остаток восточной части ствола и глубокая яма остались на этом месте. И сотни острых осколков дерева, иногда длиной до 3 метров, прошили землю на десятки метров вокруг. Хорошо, что не было поблизости туристов или лесных зверей. Словно шрапнелью были бы изрешечены их тела. А по земле вился безжалостный огонёк, рожденный небесной плазмой.
Как обычно рано встал лесник Сергей Егоров, начал убираться по хозяйству. Услышал он раскат грома и словно предсмертный стон донёсся до него из леса.
Через некоторое время, запыхавшийся односельчанин окликнул его: “Петрович, собирай людей, лес у тебя горит”. Стал обзванивать начальство, а те были наготове. Вот уже несколько дней в лесу стоял IV класс пожарной опасности. При этом классе пожар может возникнуть даже от незначительных источников огня. Специалисты напряженно всматривались в мониторы, вылавливая через космические снимки возможные очаги пожара. Патрульные пожарно-химической станции постоянно дежурили на высотке возле лесхоза. Но с неё не было видно безымянной высотки на границе кварталов 189 и 190 Узянского лесничества. Услышав тревожный сигнал, собрались 17 работников лесного хозяйства и на 2 вездеходах бросились спасать лес. Следом спешил старенький лесной трактор.
Теперь лесники скупы на слова: “Увидели, поехали, потушили…”. Но что стоит за их словами?
Недавно, по долгу службы мне пришлось побывать в Узянском лесу, пройденном этим низовым лесным пожаром. Добирался на видавшем виды вездеходе ФГУ “Авзянский лесхоз”. Кроме него, разве только лошадка, здесь пройдет. Затем добрый час поднимался пешком до вершины. По следам восстановил картину той тяжелой борьбы, которую вели лесники, чтобы не дать огню распространиться на большую площадь.
Вручную они прокопали по каменистым склонам многокилометровую полосу, внизу пропахали борозды трактором, убрали от полосы весь мусор и подожгли территорию в сторону надвигавшегося огня. Искусственно созданный огонь быстро сжёг весь горючий хлам перед надвигающимся пожаром и, лишив его подпитки, погасил. Хотя пожар и был низовым, но огонь опалял стволы на высоту до 15 метров и более. А ведь буквально несколько метров оставалось до хвойного молодняка, и тогда огонь бы набрал страшную силу. Словно по лестнице он бы взметнулся к кронам высоких деревьев и бешеной лавой накинулся на лес и всё, что в нём находилось.
К 17 часам лесникам удалось локализовать пожар, но ещё двое суток дежурили несколько человек, не допуская разгореться тлеющим материалам и перекинуться огню через созданный барьер в здоровый лес.
Радик МухарямовРадик Мухарямов
24.09.2011 21:300 Ещё
Когда Матрёна Гаврилинчиха отдала Богу душу, домовой Федот, живший за печкой, решил не задерживаться в хате. Делать там всё равно уже нечего. Никто уже не вселится в эту перекошенную глинобитную халупу, крытую прелой соломой. Похорон ждать он тоже не собирался – поп придёт с кадилом, икон понавешают, свечи церковные жечь начнут: какому домовому такое понравится.
Жаль было хозяйку, с которой душа в душу столько лет прожили, а перед тем с отцом её, а ещё раньше с дедом. Матрёна завсегда уваживала - то пирожок оставит на столе, то сала кусочек, то молока в стакане, а Федот за это в долгу не оставался – мог и двор подмести, и хоря от курей прогнать, и паутину в углу смахнуть. Да и всякую нечисть приблудную в дом не пускал. А теперь почувствовал себя совсем сиротой. Дом тоже умер вместе с хозяйкой. Дождавшись, когда сядет солнце, поклонился лежащей на полу покойнице и вышел во двор. Потрепал по холке старого пса Букета, который тоже почуяв неладное, тихонько подвывал на взошедшую луну, оглядел в последний раз своё небогатое хозяйство и подался прочь.
Дойдя до края села, решил попрощаться с приятелем своим, домовиком Стёпкой, что у Макарченков хозяйничает, взобрался на крышу их дома и позвал в печную трубу.
- Кого это там носит? – недовольно отозвался Стёпка.
- Это я, Федот, проститься пришёл.
- Далеко собрался? – показалась из трубы бородатая голова.
- Померла моя Матрёна. Не знаю теперь, что делать. Пойду, куда глаза глядят, может, где пристроюсь.
- Да, брат, скоро все мы пойдём по миру. В селе осталось пять калек. Мой тоже на ладан дышит. А знаешь, что? Свояк мой, Трофимка, в город подался. Там, говорят, домов настроили, а нашего брата по пальцам перечесть можно. Найди его, может, пособит советом, подскажет, что и как. А там и я, глядишь, заявлюсь.
- Ну, пошёл я, пока роса не села.
- Давай, не унывай. Скатертью дорожка, сосед.
Федот спрыгнул вниз, и побрёл по нескошенной ещё ниве.
Если бы кто знающий, умыв глаза соком обоянь-травы, посмотрел, что это колышет колосья ячменные, то увидел бы бредущего старика с давно нечёсаной бородой, в стареньком армяке, лаптях и овчинной шапке. Но так как знающих сейчас и не сыщешь, то выглядело это, словно ветерок пробежал по полю.
Проходя мимо заросшего пруда, Федот перекинулся парой слов с водяником, примостившимся на перекошенной сиже. Тот пожаловался, что камыш совсем одолел, рыбы почти не осталось, русалки все растаяли и унёс их предрассветный ветер с лугов, а новых утопленниц вовек не дождёшься, потому, что купаться сюда никто не ходит. Домовой задерживаться не стал, а то, того и гляди, хозяин пруда схватит за ноги и утащит к себе на илистое дно, чтобы не было ему скучно одному.
До города Федот дошёл только к рассвету. День – не лучшее время для нежити, поэтому он забрался под мохнатые лапы ели и проспал до самого заката, улыбаясь во сне воспоминаниям о покинутом доме.

Город даже ночью горел огнями, и люди, вместо того, чтобы лечь вместе с солнышком, слонялись без дела под жёлтым светом фонарей. Дома, огромные, с бесчисленным количеством окон, и на дома похожи не были. И шумело всё. Не было той ночной глухой деревенской тишины, когда слышно даже малейшее шевеление воздуха.
Федот позаглядывал в окна: другие домовые не попадались, можно было смело селиться, облюбовать местечко в тёплом углу. Только вот неуютные были дома – слишком много света и звуков. У Матрёны всегда было тихо. Домовик любил сидеть за печкой и слушать, как шуршит юбкой и шлёпает босыми ногами по земляному полу хозяйка, как звенит посуда и трещат дрова, вдыхать запахи борща и пирогов. Ворчание Букета в будке, писк цыплят в закутке и шорох мышей в клуне были неотъемлемой частью уюта. Здесь же и говорили громко, и музыка звучала странная, и пахло в домах неаппетитно.
Домовик присел на скамейку и загрустил, сожалея о своём путешествии. Уж лучше, наверное, было бы нырнуть в омут к водяному – всё к дому ближе. А где Трофима искать? Как тут можно найти кого-нибудь?
- Что, дядько, опечалился? – раздался за спиной голос. – Заплутал, что ли?
На спинку скамейки запрыгнул большой рыжий кот, сел, обвернувшись хвостом.
- Ты ещё кто такой?
- А я вас знаю. Вы у Матрёны жили. Не узнаёте меня?
- Не припомню.
Кот спрыгнул на землю, три раза кувыркнулся через голову, и перед Федотом предстал мужичок, невысокого роста, рыжий, с лицом, усеянным веснушками. Присел рядом.
- Ну, что, теперь вспомнили?
- Вот, бесья душа, - воскликнул Федот, - Васька–окрутник! То-то я смотрю, пропал ты с села. Думал, собаки загрызли уже.
- Да, сейчас! Я сам кого хочешь, загрызу. Ушёл я с села. Что мне там, мышей ловить? А тут хорошо – живу в доме, сплю целый день на диване, кормят меня от пуза, за ушком чешут, блох травят. А ночью я уже сам по себе гуляю. В человека почти не оборачиваюсь. Котом оно как-то легче жить.
- Эх, измельчала нечесть, - вздохнул домовик. – Раньше, помню, ты всё чаще в волка окручивался, скотину рвал, да девиц душил, что дотемна загуляются возле леса. А сейчас вона как – кот, говоришь.
- А мне что? Я хозяев приучил, что ем только мясо, да чтоб ещё с кровью. А вы какими судьбами тут?
- Да вот, остался я сиротой. Ищу теперь, где пристроиться, но только мне всё не по душе. Мне бы Трофимку найти, может, он что подскажет. Не знаешь, случаем, где его найти?
- Как не знать? Сюда много наших перебралось. Даже ведьма Аниська, и та сюда съехала. Теперь к ней очереди, кабинет свой открыла – народный целитель и гадалка по совместительству. А к Трофиму свожу вас, здесь недалеко.
Васька снова кувыркнулся три раза и обратился котом. Пошагал важно, подняв трубой хвост и оглядываясь, не отстаёт ли Федот.

Сергея Ивановича разбудил звонок в дверь. Часы показывали час ночи. Кого это там нелёгкая принесла. Сергей Иванович пошёл в коридор, спросонья тычась то в шкаф, то в дверной косяк. Посмотрел в глазок – никого. Наверное, молодёжь балуется, а может, приснилось. «Кто там?» - спросил на всякий случай. Никто не отозвался. Он вернулся в спальню, лёг, обнял спящую жену и тут же провалился в сон.
- Кого там черти носят? – недовольно спросил Трофим.
- Свои, - раздался из-за двери незнакомый голос.
- Я сейчас этим своим так наваляю, чтоб забыли сюда дорогу навеки. Пошёл прочь.
- Трофим, это Федот с Тихояровки.
- Не знаю никого. Вас только пусти, потом не выгонишь. Иди, откуда пришёл. Федот – обормот.
- Мне Стёпка, свояк твой, обещал, что ты поможешь. Говорил, что ты здесь освоился.
- Стёпка, говоришь. Ну, раз Стёпка, то заходи. Только смотри, это мой дом. Двоим тут хозяйничать нечего.
Федот прошёл сквозь дверь, попал в узкие длинные сени. Всё было чисто, и одежда нигде не висела. Только стены, двери, и зеркало. Ни тебе вёдер, лопат, граблей. Ни галош, ни фуфаек на гвоздях, вбитых в стену. И пахло странно – вроде цветами, но не живыми, не настоящими. Трофим был коротко стрижен, без бороды и одет в мягкий полосатый халат.
- Давай, в кухню проходи.
Трофим показал на одну из дверей.
Они зашли в небольшую комнату, совсем не похожую на те, что были у Матрёны. Чистая, с белыми стенами, с мебелью необычной. Ни тебе печи, ни тазов, ни кочерги с ухватом. И посуды не видно никакой. В углу гудел большой белый шкаф.
- Садись, - Трофим подвинул табурет, сел сам на другой.
- Что ты, Федот, сразу не сказал, что это ты. А то я думаю, что за Федот? Сколько лет не виделись. Какими судьбами?
- Да Матрёна моя окочурилась, вот я и решил пойти себе домик присмотреть.
- А меня сюда вместе с дедом Микитой привезли. Как стал он плох, так его дети в город забрали. Ну и я в машину запрыгнул, вот и приехал. Всё ж лучше со своими, чем бродяжничать потом. Микита недолго протянул, и помер месяца через три с непривычки к городу. А я задержался. Куда мне идти? Вот и живу тут.
- Ну, и как тебе тут?
- Да привык уже, но всё равно, тянет меня обратно. Только говорят, что и хата уже сгорела.
- Сгорела, точно, прошлым летом.
- Эх, тоска. Есть хочешь?
- Не отказался бы.
Трофим деловито стал накрывать на стол. Не открывая дверцу в белом гудящем шкафу, прямо запуская руку сквозь стенку, стал доставать оттуда банки, тарелки и кастрюльки.
- Никто мне ничего не оставляет на столе, потому что не верят в меня, - ворчал он, - вот, и приходится самому хозяйничать. Во, тут и бутылка есть. Отметим встречу? Так, что тут у нас? Тефтельки, селёдочка, салатик мой любимый, огурчики маринованные. Хлеб не забыть… Хлеб тут жуткий, то ли дело деревенский, из печи. Помнишь?
- Помню, помню. Совсем недавно ел.
- Ну, за встречу.
Домовые на самом деле едят не так, как люди. Оставишь ему пирог на столе, утром пирог и останется, но домовик сытый, за печкой пузо потирает. Люди знающие говорят, что то, что домовику оставил, есть нельзя, ни самому, ни скотине давать. Заболеть не заболеешь, но и пользы уже никакой от этой еды не будет. Еда, извлечённая из холодильника, как и водка, так в холодильнике и осталась, но в то же время, и стол накрыт. Смысл таких парадоксов людям не понять, а для домовых это настолько очевидно, что они даже не задумываются, как оно так происходит.
Выпили, захрустели огурцами. Трофим малость пожаловался на городскую жизнь, мол, трудно тут домовым. Работы никакой, разве что пыль стереть да цветы полить. А так хозяйства никакого. Одно радует – жильцы весь день на работе, занимайся чем хочешь – телевизор смотри, спи сколько влезет в мягких креслах, ешь чего хочешь. Только скучно, и не верят в него. Он уже и напоминал о себе – то одеяло ночью стащит со спящих, то крупу рассыплет на пол, то чашки переставит в другом порядке. А они как будто и не замечают. Пожмут плечами и всё. А без веры в неё любая нечисть начинает таять, бледнеть, сохнуть, и поговаривают, может совсем исчезнуть.
- Это уж точно, - подтвердил Федот, - слыхал я о таких случаях. Вон, лешие совсем перевелись. Леса теперь без присмотра, да и кикимор почти не осталось, а русалки и вовсе вывелись.
- А помнишь, как мы русалок гоняли по лугам? Как они визжали, и в рассыпную в реку. А меня бесята болотные однажды чуть не утянули. Еле отбился.
- А леший охотников стращал. Пантелея кривого совсем удушил за то, что медвежонка пристрелил. Давно это было. Ох, давно. А сейчас нас и не боятся совсем.
- Знаешь, как нас называют теперь? Барабашки! Придумают же такое. Знаешь, брат, я вот чувствую, что и со мной что-то неладное творится. Как-то неуютно мне порой, то кашель одолеет, то голова закружится, то ломает всего. Совсем без работы я засиделся.
- Я Василия-оборотня встретил. Тот вроде не жалуется.
- Все мы не жалуемся. Видал я его на днях. Шерсть плешью пошла, зуб выпал, и глаза мутные какие-то. Скоро, брат, все мы останемся только в сказках, которые никто и не читает уже. Дети хрень всякую по телевизору смотрят про придуманных героев, да про нечисть нерусскую. А своих не помнят и не уважают. И не боятся совсем.
- Не боятся, говоришь? – Федот после третьей рюмки совсем отошёл от тоски, а разговоры о незавидной участи нежити ввели его в состояние протеста. – А как ты посмотришь, если мы их напугаем? А?
- Да ну их.
- Я без твоего разрешения в твоём доме хозяйничать не могу. А то бы показал им, кто хозяин в доме.
Изрядно посоловевший Трофим злорадно улыбнулся.
- Давай, делай, что хочешь. А то и впрямь я сам в себя скоро верить перестану. Помню, раньше, если хозяин чем не угодит, так я его так ночью придушу, что на следующий день он у меня как шёлковый ходил.
Федот взял чашку с полки и швырнул в стену. Осколки звонко посыпались на пол.
- Ой, что это там? – послышалось из спальни.- Серёж, сходи, посмотри.
Почти сразу появился Сергей Иванович, потирая сонные глаза. Увидел на полу разбитую чашку. Долго крутил головой, пытаясь высчитать траекторию полёта, откуда и почему упала посуда.
Сидевшие за столом домовые с интересом наблюдали за озадаченным жильцом.
- Ну, что там? – в дверном проёме показалась жена.
- Да вот, чашка упала.
- Странно. Ладно, пойдём спать. Завтра уберём.
- Жанна, подожди, откуда она упала?
- Какая разница. Мне вставать рано. Идём.
- Говорю я тебе, что-то завелось у нас.
- Ага, завелось, прекрати, Серёжа, неужели ты веришь в эту чепуху? - Жанна повернулась, чтобы уйти и тут ей в спину полетела тефтеля, неожиданно появившаяся над пустым столом.
Тефтеля оставила на ночной рубашке сочное томатное пятно и плюхнулась на пол. Затем прямо в голову полетел кусок селёдки, и повис, зацепившись за локон.
- Ты что, дурак? – оглянулась жена.
- Это не я, - пробормотал побледневший от страха муж. И когда зависшая на мгновенье над столом, неизвестно откуда взявшаяся рюмка, полетела в стену, он закричал и оттолкнув жену, выбежал из кухни. Супруга недоумённо смотрела на кухонный стол. Вторая тефтеля попала ей прямо в лицо. Жанна завизжала и побежала, не переставая кричать, вслед за мужем.
Федот, смеялся, схватившись за живот, а Трофим даже не улыбнулся, сидел, уставившись в дверной проём.
- Ой, умора! – хохотал Федот. – Видал, как чухнули. А ты говоришь, не боятся! Будут теперь знать!
- Хреново, - сказал Трофим. – Завтра попа приведут. Будут квартиру святить.
- А тебе-то что? Попы нынче такие, что самих святить надо.
- Да не в том дело… Хотя, знаешь, немного полегчало, но всё равно, не поверили они в меня. Во что угодно поверили, но не в меня. Назовут это всё умными словами, как их…полтергецы, или как они там говорят. Я по телевизору видел.
Трофим взял на подоконнике какую-то чёрную штуковину и нажал а ней кнопку.
Висевший над стеной ящик внезапно засветился и заговорил. Трофим добавил громкость.
В глубине квартиры снова завизжала Жанна. Было слышно, как они наспех одеваются, и через пару минут хлопнула входная дверь.
- Ушли, - вздохнул Трофим. – А ну их, совсем. Не любил я их никогда. Деда любил, а этих… Где ты взялся на мою голову. Всё внутри перевернул. А может, спас ты меня. Так и завял бы я в этих хоромах. Давай, на посошок. И пойдём.
- Куда ты пойдёшь?
- Какая разница. Найдём что-нибудь. Есть ещё нормальные дома, со своим двором, с собакой в будке и огородом.
Они выпили и, не закусывая, вышли на улицу. Сергей Иванович и Жанна, перепуганные до полусмерти, закутанные в пледы, смотрели, задрав головы, на свои окна.
Домовые прошли мимо. Федот хотел отвесить пару пентюхов, но Трофим сдержал его.
- Ну, их, недостойны они.
Если бы кто знающий, протёр глаза соком обоянь-травы, то увидел бы двоих подвыпивших старичков, которые, обнявшись, брели по пустынной ночной улице. И услышал бы, как поют они хмельными голосами древнюю песню, наполненную неведомыми смертным печалями.
Но нет больше знающих, и язык песни давно забыт.